Вы здесь

Листая старые журналы. Пионер. Январь 1970 г. Двойки и трубочки с кремом.

Главные вкладки

Аватар пользователя Wsewolod

Ганна Ожоговская
Двойки и трубочки с кремом.

Рассказ

Подумать только, всю ответственность за создание «Общества Украшения Жизни Жертвам Несправедливости» взвалили на Марцина Бигошевского! Вот уж несправедливость!
А ведь как призывают всегда ребят пробуждать в себе стремление к общественной деятельности! Сколько раз, как только Марцин увиливал от каких-нибудь мероприятий, слышал он об эгоизме, себялюбии и прочих дурных пережитках!..
И вот когда он наконец решился послужить обществу, то есть всему шестому «А», Марцина, как говаривали в старину, предали позору и бесславию на всю школу.
«Бесславие» вообще-то оказалось не таким уж страшным, потому что, как ни крути, а была в нем и слава. Ученики из других классов показывали на него пальцем и с интересом разглядывали. А в их лаконичных возгласах: «Ну и ну!» — можно было усмотреть не только удивление, но и признание.
Но это было потом...
Просто невероятно! — восклицала учительница истории, высокая пани Скочелёва, с осуждением глядя на Бигошевского, который стоял посреди кабинета директора с видом жертвы, не знающей, за что ее собираются избивать камнями.
Да-а-а... Чтобы такое придумать, надо... — строго произнес директор пан Керо.
— Тут надо... Нет, просто слов не хватает. И как это тебе пришло в голову?
Такого еще не бывало! — Географ Томашевский, держа руки за спиной, стоял у окна и переступал с пяток на носки и обратно.— Ни о чем подобном не слыхивали еще нигде на всем земном шаре, ни в одной школе, на какой бы широте и долготе она ни располагалась.
Нет, как это тебе пришло в голову, Бигошевский? — повторил директор, но вопрос был скорее риторический, чтобы скрыть замешательство, в которое привело его неожиданное вторжение в кабинет пани Скочелёвой с учеником шестого «А» класса.
— И смотри прямо в глаза директору! — приказала историчка.— Имел смелость безобразничать, имей смелость и отвечать как мужчина.
Марцин поднял голову и посмотрел своими большими темными глазами в глаза директора. А что еще говорить? Ведь пани Скочелёва только что изложила все.
В директорском кабинете он бывал редко и всегда без особого удовольствия, но на этот раз не испытывал ни страха, ни стыда. Сам он фондом общества пользовался мало, это можно проверить, а если речь идет о целях общества, то они объяснялись самыми благородными побуждениями. На это и надо будет напирать. И он начал так:
Я просто даже и не знаю... из-за чего... столько шуму...
Что я слышу?! — воскликнула пани Скочелёва так громко, что черная челка подпрыгнула у нее на лбу.— Он это еще называет шумом!
...потому что цель общества вытекала из благородных побуждений...
Из благородных побуждений!..— вновь прервала пани Скочелёва, возмущенная до глубины души.— У тебя хватает еще наглости говорить здесь о благородных побуждениях.
Марцин, вскинув брови, посмотрел на пани Скочелёву, потом на директора, как будто вопрошая: так что же ему делать?
Директор вытащил платок и приложил его к лицу, закрывая подозрительно дрогнувшие губы.
Географ быстрыми шагами направился к двери, бросив:
Я... потом...— И скрылся.
Сейчас, гм... сейчас...— кашлянул Керо.— Я вижу, тут история длинная. А ну подойди поближе, чтобы я тебя лучше слышал. А вас, коллега, я благодарю и больше не задерживаю. Только окажите мне услугу и напомните в секретариате насчет месячных проездных билетов. Спасибо, до свидания.
Пани Скочелёва, сжав губы, покинула кабинет, а директор обратился к Марцину:
— Слушай, Бигошевский, я тебя не первый день знаю, так что давай без дураков, а коротко и самую суть: за что вы Свентолайтышевича вздули?
Да разве мы его собирались бить? Вздуть-то надо было Соберайского, а не его.
Ты не крути. Парень в синяках. Мать его была у меня, всю куртку, говорит, ему разорвали.
Сам нарвался1 Ребята были злы на Соберая за те двадцать трубочек с кремом. А как началась драка...
Не пойму, какие трубочки?
Ну... вы же слышали...— И Марцин неохотно принялся объяснять.— Кому из членов общества влепили «пару», тот получал из кассы пять злотых. Когда общество образовалось, так еще мороженое было. За пять злотых — большая порция. А зимой выдавали пять злотых на жевательную резинку или трубочки, кто что хочет. Все-таки можно жизнь подсластить перед тем, как домой с двойкой вернешься, верно ведь? А Соберай... Соберайский, значит, ради этих трубочек на все готов. Вот он нарочно двойки отхватывал и трубочки уминал. А тут как раз олимпиада была, всем не до того, все только про олимпиаду и говорили... Ну, а Соберай — раз, два — весь фонд и проел. Вчера Свин... то есть Свентолайтышевич, схватил двойку по географии, идет к казначею, а тот: «На вот, выкуси да оближись. В кассе ни гроша». Свин на него: «Растратил, да?» А Костек, это кассир, обиделся. Он зовет ребят, показывает кассовую книгу, а там подписей Соберайского на сорок злотых! Тут бы и вы не выдержали. Это что же, за пять дней — сорок злотых?! Тогда Басинский говорит: «Отдай деньги», а Соберай ему: «Пошел ты». Ну, тут ребята и я тоже... Все общественные деньги на трубочки с кремом? Один? И давай... это... Свин полез в середку, а ребята, которые позже прибе¬жали, думали, что это Свин виноват, потому что Свин тоже едок дай бог. Ну и начали Свина...
Это что же, все на одного?
На двоих, потому что Собераю тоже хорошо перепало, но он-то хоть знал, за что, и ничего не говорил. А Свину, понятно, обидно: денег за свою «пару» не получил и еще... это...
И давно ваше общество существует?
С осени.
Какой был членский взнос?
Небольшой, пятьдесят грошей в неделю, но ребят было куда больше. Из других классов тоже хотели, мы в каждом классе хотели отделения открыть. Так хорошо эта общественная работа шла...
Ты, конечно, председатель?
— Так, ведь выбрали,— скромно сказал Марцин,— как откажешься?
И как тебе» такой «гениальный» замысел пришел в голову?— спросил директор, качая головой явно от восхищения.
Жизнь подсказала. Как-то Болт из нашего класса получил «пару» и шел домой сам не свой. Смотреть было больно на человека, потому что Болта отец за двойку порет. Ну, Немек Баторович и купил ему большую порцию мороженого. Болт как-то сразу приободрился. Тут у меня в голове и блеснуло: всегда бы так. Как кто упадет духом, так его сразу поддержать, руку по-товарищески протянуть...
С мороженым!.. Ах вы, умники несчастные!—вздохнул Керо.
— Руку протянуть... Да, звучит красиво: «Украшение Жизни Жертвам Несправедливости». Только это не руку протянуть, а ножку подставить. Подумай над этим.
Да ведь кто мог знать, что Свин так, эти трубочки любит?
Как же теперь с этим обществом?
Одна кассовая книга осталась. И все из-за одного обжоры!
Ох, вот вы где у меня сидите!
— А у меня!.. Ребята говорят, что это жульничество, что другой раз уже не дадут себя про¬вести. А что я могу сделать? Ведь сказано было: за двойку — пятерка. Костек платит — распишись. Формально все в порядке. А получилось что?!
— Ты, Бигошевский, смотри мне. Ты у нас не на лучшем счету... Все у тебя этот глобус не так,
как надо, крутится. Подумай... И изволь все уладить... Значит, так: матери пострадавшего все объяснить и извиниться. С товарищем помириться. Завтра доложить. Понял? У меня все. Кругом!
— Слушаюсь! — щелкнул каблуками Марцин, четко повернулся и строевым шагом вышел из кабинета.
Вся школа знала, что Керо — бывший офицер и любит иногда обходиться по-военному...

В первую минуту Марцин почувствовал облегчение. А потом задумался. Керо любит подкинуть какой-нибудь орешек. «Подумай!» А чего тут думать, все уже ясно: задумано было хорошо, только не до конца продумано. Лучше надо было смотреть, кого принимаешь. Вот, скажем, Немек: двойки никогда не схватит, а взносы платит аккуратно. С такими касса вот бы как рас¬пухла!.. В конце года можно было бы что-нибудь устроить для всех...
В другой раз хорошенько устав обмозгуем,— сказал вчера Костек, но с Марцина пока что хватает всяких обществ. Вот она, благодарность за его инициативу. И что он от этого имел? Две порции мороженого. Да еще извиняться теперь перед матерью Свина. А разве он один дрался со Свином? Изорвана куртка. И вовсе не куртка, а только свитер...
Ну, что? — спросил Костек, дожидавшийся у двери класса.
Приказано со Свином все уладить и извиниться.
Что я слышу?! — воскликнул Костек, в точности как пани Скочелёва.— Это кто же будет перед ним извиняться за то, что он сам в драку полез? Я? Ну, нет!
Извиниться перед его матерью и все объяснить. Будто взрослым можно что-то объяснить! Но мы должны это сделать. Так сказал Керо.
Мы — это значит кто? — спросил Костек, подозревая что-то неладное.
Это значит: я и ты. Ничего не поделаешь. Вот она, награда за наши труды,— добавил он с горечью.
Ничего себе! — вздохнул Костек и поскреб свою немодную, только что подстриженную по приказу матери шевелюру...
Томек Свентолайтышевич жил на Новогрудзской в старом, чудом уцелевшем довоенном доме.
Друзья встали, задрав головы, посреди узкого двора.
Уже смеркалось. В одном из окон Свентолайтышевичей на третьем этаже зажегся свет.
Сначала уладим дело со Свином,— решил Марцин.— Ему тоже надо все объяснить. Пусть сам поймет: кто дерется, тому достается. А уж потом пойдем извиняться перед матерью.
Вызовем его,— предложил Костек,— на дворе лучше говорить.
Ладно,— согласился Марцин и громко крикнул в сторону окон на третьем этаже: — Сви-ин!
В колодце двора так и зазвенело.
— Свин! — крикнул еще громче Костек. Неожиданно позади ребят возник какой-то мужчина — уж не дворник ли?
— Что это еще за крик?
— А разве мы кричим? — удивился Марцин.— Просто товарища зовем.
— Идите в дом или убирайтесь отсюда! — рассердился мужчина.— Еще доказывать будут, что не кричат. Ну!..
Пришлось подниматься по лестнице. Звонок, как только на него нажали, взвыл, будто пожарная сирена.
Дверь открыла женщина. Голова ее была на¬спех повязана цветным полотенцем, из-под которого торчали темные, влажные пряди.
В чем дело? — спросила женщина, оставив без внимания вежливый поклон.
Мы к Свину...—сказал Марцин.
К кому? — переспросила женщина, сдвинув с уха полотенце.
К Свину! — закричал Марцин, решив, что она плохо слышит.
Не туда попали! — закричала в ответ женщина и уже хотела закрыть перед их носом дверь, когда они заметили за ее спиной Томека.
Свин! Мы к тебе! — завопили оба так, что перепуганная дама с полотенцем на голове отшатнулась от порога. Ребята восприняли это как приглашение войти и немедленно воспользовались им.
Свин! Мы тебе хотим все объяснить. Только, может... Может, ты выйдешь?
Тут открылась дверь из комнаты, и появился высокий, плотный мужчина, на которого Томен был очень похож,— наверняка отец.
Да-а-а...— протянул обиженно Томек.— Сейчас объяснять, а вчера отлупили, не знаю как.
Сыночек! — воскликнула дама в полотенце.— Это они тебя избили? Кто они?
Это вот Бигос, а тот Пшегонь,— указал пальцем Томек,— говорят, что пришли объясняться.
Прошу прощения,— вежливо сказал Марцин, обращаясь к даме,— это вы будете мать Свина?
— Я?! Санта мадонна! Я?! — поперхнулась та от возмущения.— Я должна быть матерью Свина?!
Что это еще за театр, черт возьми! — крикнул мужчина и гулко захлопнул входную дверь, отрезав тем самым путь к бегству.— Что это за мальчишки? Сейчас же говори, пока я не вышел из себя!
Но я же го... говорю,— выдавил, заикаясь от страха, Томек.— Ребята из нашего класса.
Это они тебя вчера избили?
Они. Вот этот, Бигос, был председателем общества.
Они изорвали твой свитер? — грозно осведомилась мать.
Они. Вот этот, Костек, собирал взносы.
Свин, говори правду! — воскликнул Костек, видя, что ситуация осложняется.— Ведь не одни мы тебя били!
Что это еще за «свин»? Немедленно говорите, что это за «свин»? — кипела пани Свентолайтышевич.— Что это такое? Я с ума сойду!
Свин... это я...— неохотно признался Томек.—Так меня в школе зовут.
Видите ли...— поспешил с комментарием Марцин.— Полностью произносить Свентолайтышевич было ,бы длинно, неудобно, поэтому мы покороче — Свин, и все. Меня ведь тоже...
О, какой ужас! С кем ты водишься, сыночек. Избили, оскорбляют, называют свиньей и еще домой являются!
— Мать задыхалась от гнева.— Издеваться над товарищем!.. Над его родителями... Это уже предел наглости!
Слишком длинно, говоришь? Неудобно, говоришь? — прохрипел отец Томека, оглядываясь в поисках чего-то. Наконец, выдернув из-за радиатора плетеную выбивалку, он принялся угрожающе ею размахивать.— А втягивать невинного ребенка в какие-то подозрительные общества, делать его жертвой... или, как там... принуждать жертвовать взносы — это вам не длинно?! Да я вас сейчас самым коротким путем с третьего этажа спущу! Вон!!!
Последнему слову сопутствовал громкий стук двери и свист прорезавшей воздух выбивалки.
Дорога с третьего этажа на улицу действительно была удивительно короткой...
Как было приказано, Марцин до уроков явился с рапортом к директору.
Улажено?
Улажено, пан директор. Выбивалкой.
Что это значит?
Марцин коротко изложил ход событий, разукрасив только самый финал, то есть тот момент, когда они «с достоинством покинули квартиру».
— Та-ак,— поскреб подбородок Керо.— Значит, родители Свентолайтышевича все еще расстроены. Пожалуй, следовало бы погодить с этим визитом, а?.. Ну, как бы то ни было, ты свое сделал. У меня все; Можешь идти. Только прошу тебя, Бигошевский, на будущее заранее обдумывай свои затеи. Ладно?..

Перевел с польского Ю. АБЫЗОВ.

Комментарии

Замечательно! Какой замечательный рассказ и нужно отдать должное не только автору сего опуса, но и переводчику за отличный перевод, но ни в коем случае нельзя такое пропустить.

Очень талантливый рассказ - это поляки такое пишут? У нас то по большому счету примерно то же между мальчишками происходит в школе. Все как у всех - вне времени и пространства))